Вот год, еще один, от нас уходит прочь,Счастливый, грустный и усталый.
Грядет Надежды Новогодней Ночь -
Под вдохновенный звон бокалов.
Что пожелать нам всем в год этот новый?
Удачу пусть несет и отвернет беду.
Пообещает пусть нам встречу снова
Колдунья-ночь и в следующем году.
Пусть Новый год мы славно проживем,
Мечты все сбудутся и новый круг замкнется.
Зажгутся свечи вновь мерцающим огнем,
И будет снег идти. И счастье улыбнется!
Её жестикуляцию во время песен — она могла хлопать себя по коленкам, стучать кулаком по лбу, рубить воздух ладонью — можно было бы назвать нелепой, а то и просто вульгарной, если бы не подкупающая искренность и «детская» непосредственность, с которой всё это делалось. Эти искренность и непосредственность, фантастическая самоотдача, с которой она не пела, а проживала на сцене — каждую свою песню, заставляли сидящую в партере публику в смокингах, бабочках и бриллиантах также забывать о «приличиях» и, вскакивая с мест, выбегая к сцене, неистово скандировать: «Пи-аф, Пи-аф!» Ну и, конечно, голос! Мощный, почти по-мужски низкий голос Пиаф был словно создан для того, чтобы заставить парижский бомонд поверить в правдивость того, о чём она пела...
«...Под шквал аплодисментов на сцену медленно вышла... пожилая некрасивая женщина... За свою жизнь мне неоднократно приходилось видеть удивительные преображения актёров, выходящих на сцену... Но то, что я увидел, — было чудо. Эдит после первых же нот стала красавицей. Да-да, красавицей в полном физическом смысле этого слова. И не грим, не профессиональная техника, не жёсткая актёрская дисциплина были тому причиной. Просто — фея искусства, прикоснувшись к ней своей волшебной палочкой, осуществила у меня на глазах чудесное превращение из андерсоновской сказки... Сама Франция с её радостями и горестями, трагедиями и смехом пела правду о себе...» — написал о ней Никита Богословский, запомнивший на всю жизнь её концерт на втором этаже Эйфелевой башни.
